PINT OF GUINNESS
дублин, осень, 2015 год, 18+
Когда я готовился покинуть свои апартаменты в Темпл-Баре, я вдруг понял, насколько сильно буду скучать по Ирландии. Там очень своеобразный темп и образ жизни, какого больше не увидишь ни в одной стране. Почти так же, как швейцарцы, французы и испанцы, ирландцы делают большой акцент на получение удовольствия от жизни. Но пока швейцарцы строят банки, французы снимают кино, а испанцы устраивают свои нелепые сиесты, ирландцы пьют. Это краеугольный камень их национальной специфики.
ERIC
live:der.hinkende.satan
:: NICK
degrimm
:: ELLE
pressure_point_
Фэлану кажется, все предельно просто. Нет, в самом деле. Если ему нужен по-настоящему верный человек, от которого невозможно ждать предательства и ножа в спину, он должен приложить руку к его созданию. Формировать новую личность не труднее, нежели ваять кувшин, сминая в пальцах податливую глину. Читать дальше...

Pint of Guinness

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Pint of Guinness » Завершенные эпизоды » «Смерть придет, у нее будут твои глаза»


«Смерть придет, у нее будут твои глаза»

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

[AVA]http://funkyimg.com/i/23x8p.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/23x8o.png[/SGN][NIC]Stephen Riordan[/NIC]

http://funkyimg.com/i/Zfep.png
Imagine Dragons – Gold

Он говорит в ответ:
— Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой.

Lisbeth & Stephen
Лондон, 2015

+2

2

[AVA]http://funkyimg.com/i/23x8p.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/23x8o.png[/SGN][NIC]Stephen Riordan[/NIC]Гражданская Оборона – Вечная Весна
К тридцати семи годам Штефан намертво, хоть и запоздало, усваивает очередную простую истину — не стоит задавать вопросы, если не уверен, что хочешь знать, какими будут ответы. Его нехитрые правила жизни подразумевают один-единственный универсальный рецепт на каждый день: радуйся тому, что имеешь, и по мере возможностей старайся урвать кусок побольше. Цель всегда оправдывает средства. Незаконно добытые деньги — лучше, чем чистая совесть и пустые карманы. Лисбет, утаивающая причины своего внезапного к нему расположения — предпочтительнее, нежели открыто демонстрирующая свою застарелую ненависть. Иерусалим не имеет ни малейшего представления, почему она меняет джинсы на юбки, а стоптанные кеды — на каблуки; почему готовит ему ужины вместо того, чтобы с осознанием полного на то права чем-нибудь отравить; почему, в конце концов, ложится с ним в постель. Подумав, он приходит к выводу, что его это более чем устраивает.

Но потом Лисбет засыпает, устроившись у него на груди, и Штефан остается один на один со своими мыслями. Теми самыми, от которых успешно спасался, прогоняя подальше, в течение целого дня. Ощущение чего-то бесконечно неправильного мешает ему последовать хорошему примеру и забыться хотя бы на пару часов; Иерусалим лежит с открытыми глазами до самого утра и медленно осознает, что больше не может контролировать эмоции, в существовании которых до недавнего момента и вовсе сомневался. Лисбет возвращает то, что давным-давно с мясом вырвала и забрала совсем другая женщина.
Другая ли?
Его сковывает страх.

Штефан отказывается сопоставлять, выяснять и сравнивать; Лисбет — это не Мари, даже если она одевается, смеется, укладывает волосы, пахнет, как его покойная жена, теми же самыми духами.
Он повторяет: Мари давно мертва. У Мари — дыра во лбу, тело изъедено могильными червями, и все, что от нее осталось, это истлевшее платье и кости с лохмотьями сгнившей плоти.
Он повторяет: Лисбет совсем на нее не похожа.
Он принимает желаемое за действительное и забывает, как дышать, когда Лис, незаметно подкравшись со спины, закрывает ему ладонями глаза.

— Нам нужно съехать из этого дома, тут творится какая-то чертовщина, — уверенно заявляет она, пока Штефан пытается взять себя в руки. Последнее, чего ему хочется в этой жизни — сойти с ума окончательно и бесповоротно, перестав отличать галлюцинации от реальности.
Может быть, он действительно ее выдумал. Величайший подарок болезни — возможность полностью перебраться в воображаемую страну. Странно только, что у Мари неправильное имя, и нигде нет Элизабет.

Элизабет — Лисбет.
Штефану хочется рассмеяться в голос, когда он понимает весь сарказм ситуации.

— И... твоя бывшая любовница. Я видела ее вчера в холле. Вообще-то, это весьма унизительно, — Лисбет ничего не знает о его теориях и выстраивает свои; выделяет нужное слово интонацией. Обернувшись, он видит укоризненное выражение на ее лице.

— Хорошо, — легко соглашается Иерусалим, отводя прядку темных волос с ее лба. — Больше никаких любовниц, и мы начнем искать дом прямо сегодня.

— Я люблю тебя.

Я так рад, что ты вернулась.

+2

3

[AVA]http://s7.uploads.ru/gcUbH.png[/AVA][NIC]Lisbeth Frost[/NIC]
В антикварной лавке спертый воздух и еле уловимо пахнет плесенью. Стены сплошь увешаны картинами в медных и золоченых рамках; мутными зеркалами, будто подернутыми пленкой, и в темных, словно в пигментных пятнах на руках старушек; тщательно очищенными от ржавчины китайскими колокольчиками. Несколько таких висят над дверью и тихонечко звенят, когда Лисбет входит в уставленное разномастными предметами мебели помещение. Она осторожно проворачивает крошечный металлический ключик и опускает фигурку на покрытый лаком старомодный комод. Механическая мелодия нарушает тишину; клоун с миниатюрными бубенчиками на выцветшем колпаке медленно вертится по кругу и плавно убирает от фарфорового лица картонную маску. Лисбет, точно завороженная, следит за его движениями. У нее появляется странное ощущение: ей тоже хочется что-то убрать от собственного лица. Она хмурится, поправляя волосы, и поднимает крышку фортепиано с канделябрами. Вжимает пожелтевшую от времени клавишу и испуганно прячет за спину правую руку, когда к ней подходит продавец. Лис смущенно улыбается, отрицательно качая головой: играть она, конечно же, не умеет и никогда не пробовала. Но отчего-то захотелось услышать звук, производимый посредством удара деревянного молоточка по струне. Лисбет, наверное, утащила бы за собой инструмент, будь у нее такая возможность. Зачем и для чего? У нее все так же нет ответов на элементарные вопросы. Из магазина, похожего на подвальный склад кого-нибудь музея, она выходит с тем самым клоуном, бережно завернутым в крафтовую бумагу. Но перед самым входом в «Химеру» разворачивается на сто восемьдесят градусов и, отыскав взглядом урну для мусора, отправляет покупку прямиком туда.
Прошлое, даже если оно никоим образом ее не касается, надо оставлять вне.
Многочисленные картонные коробки, которыми уставлен холл нового дома, по большей части занимает одежда Лисбет. Она стягивает с себя тонкий кашемировый шарф, усаживаясь сверху на одну из таких, и обреченно рассматривает накопленные за несколько месяцев пожитки. Из Канады Лис забрала небольшой чемодан и одну метровую репродукцию работы Альфонса Мухи. «Принцесса Гиацинт», впрочем, досталась будущим хозяевам апартаментов как приятный бонус. Лисбет задумчиво вертит на запястье серебристый браслет с бренчащими подвесками на нем и терпеливо ждет, пока Штефан расплатиться с водителем грузового автомобиля. Что-то здесь ей кажется неправильным. Неуютным. Лишним.
Она заметно напрягается, стоит вернувшемуся Штефану наклониться и поцеловать ее в макушку. Лисбет глядит на него не то растерянно, не то даже испуганно. И поспешно отворачивается, полностью переключая внимание на свою руку. Наверняка ее беспокоит недавно приобретенное украшение. Она кое-как расстегивает круглую цепочку и прячет побрякушку в карман кожаной куртки. Лисбет ошибается. Тревожное чувство никуда не исчезает.
― Тебе здесь нравится? ― голос отражается эхом от пустых стен. Дом еще предстоит превратить в более или менее пригодное место для жилья. Лисбет кусает губы, тут же морщится; отыскивает в сумке бумажные платки и аккуратно стирает блеск для губ: еще совсем недавно ей нравился и легкий вишневый аромат, и сладковатый привкус.
Штефан отвечает ей озадаченным взглядом. Лис расправляет на бедрах плотную трикотажную юбку и старается не смотреть ему в глаза.
Ее перманентные вопросы, стабильно начинающиеся с «почему», меняют вектор. И лишь один остается неизменным.
Лисбет все еще не понимает, почему она не испытывает к Штефану прежней ненависти.

Отредактировано Léana Rautenberg (2015-10-17 02:28:15)

+1

4

[AVA]http://funkyimg.com/i/23x8p.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/23x8o.png[/SGN][NIC]Stephen Riordan[/NIC]Florence and the Machine – Over The Love
Хрупкое лезвие непросто удержать трясущимися пальцами. Он всякий раз закрывает глаза, прежде чем надавить и осторожно повести в сторону, чтобы надрез вышел ровным и в меру глубоким. Открывает, только когда чувствует, что по вниз, к запястью, причудливо окольцовывая руку, стекает тонкий ручеек крови. За три недели на его левом плече успевают появиться пять практически одинаковых полос. Самые ранние быстро заживают, образуют свежие рубцы. Штефан прячет их под стерильным бинтом — Лисбет даже в голову не приходит проверять, что под ним находится; она довольствуется объяснением в виде наспех выдуманной травмы.

За сутки до планируемого переезда он вновь закрывается в ванной, словно торчок, тайком от жены нюхающий порошок. Разницы, как кажется Иерусалиму, мало: от Лисбет новое развлечение приходится скрывать точно так же, как любую зависимость — иначе придется долго и обстоятельно рассказывать, что толкает его на бессмысленный с виду селф-харм.
А этого Штефан не может до конца объяснить даже самому себе.

Реальность постоянно ускользает. Сны, в которых приходит юноша с глазами древнего старика, кажутся ему слишком яркими и детальными, чтобы быть просто снами; легкое сомнение преследует Штефана круглые сутки, порой превращаясь в смутную уверенность — тогда он берется за лезвие. Вместе с кровью его покидает липкий мерзкий страх. Боль сигнализирует о том, что он не до конца утратил рассудок; не успел целиком провалиться в подсознательное, заменив окружающий мир привлекательными иллюзиями.

Прижимая к плечу сложенный в несколько раз кусок бинта, он смывает алые капли с краев раковины и возвращается в спальню. Лисбет крепко спит. Иерусалим улыбается, в очередной раз доказав себе, что она абсолютно материальна, и уходит, чтобы плотно перебинтовать руку.

Когда на следующий день, ближе к вечеру, в Лисбет как будто что-то щелкает, переключая ее с одного режима на другой, Штефану кажется, будто он вынырнул на поверхность после долгого погружения под воду. Она что-то говорит — он не слышит, часто моргая и хмурясь.
Лезвия лежат в кармане; Иерусалим накрывает ладонью джинсовую ткань, убеждаясь, что они на месте, и делает шаг назад. Потом тянется к короткому рукаву футболки, нащупывая край бинта.

Лисбет материальна.
С этим, определенно, стоит однажды смириться.

— Мне наплевать, где жить, ты же знаешь, — вторую часть фразы Штефан произносит с нажимом и каким-то противным отчаянием, которое моментально меняет интонации голоса.

— Можем выбрать любой другой дом. В любом другом городе, — предлагает он, надеясь, что где-нибудь Лисбет изменится еще раз. И, для начала, найдет в себе силы (желание?), чтобы смотреть на него, а не в стену.

— Лис... — бинт перестает быть решающим аргументом. Иерусалим стискивает кулаки, чувствуя себя, как никогда, беспомощным. Он проигрывает сражение за собственный разум — куда тут бороться за Лисбет.

+1

5

[AVA]http://s7.uploads.ru/gcUbH.png[/AVA][NIC]Lisbeth Frost[/NIC]
У нее ― переломанные, едва не раскрошенные до консистенции сыпучего сахара или даже, возможно, муки самого мелкого помола, кости. Сросшиеся, как запекшаяся кровь на разбитой губе ― вроде и не сочится, однако неприятно саднит и всячески демонстрируется окружающим. Переломанные у Лисбет, впрочем, не только кости. Еще: битые хрустальные вазы, потрескавшиеся рамки, разлетевшиеся на ассиметричные осколки тарелки и целый набор (нет, не чайный из богемского стекла на двенадцать персон из двадцати шести предметов) расколоченных до основания привычек и устоявшихся персональных традиций. Пальцы на правой руке окончательно срастаются за месяц; сколько ей терпеть неудобства, чтобы снова все вернулось на свои места, теперь, Лис не знает.
Весь ее старательно возведенный вокруг себя купол подрагивает, покрывается тоненькими лучиками трещин и в итоге не выдерживает давления: с обеих сторон совершенно неведомого. Лисбет, как ни крути, ― ни разу не Лисбет. Она ― какая-то абсолютно переиначенная днем, и недоиначенная ночью. Лис теряется в догадках, теряется в тканях, в многочисленных бренчащих цепочках, позвякивающих бутыльках, запахах пудры и ароматах цветочных. Штефан делается единственной константой; однако ее полярные чувства никак не хотят соединяться в одно целостное. Лис теребит краешек юбки; нащупывая, вытягивает торчащую нитку и качает головой, поднимая на него взгляд: она не знает. Знает кто-то другой. С кем путает ее Штефан, и с кем путала себя она.
Ей уже, по сути, тоже не сильно важно, где жить. Ключевой вопрос звучит иначе ― как? Раньше она прекрасно представляла, что ей необходимо делать и каким образом себя вести, чтобы снова не получить удара под ребра (как фигурального, так и буквального). Сейчас Лисбет ощущает себя нагой, беззащитной и разворошенной до того внутреннего, что было надежно спрятано, зарыто и заперто под семью замками ― ни достучаться, ни расковырять, ни хотя бы увидеть.
Перед Сочельником они наряжали рождественское дерево: по глупости Лис навешала сначала стеклянные фигурки и тонкостенные пузатые шары, и только потом вспомнила про огоньки. Под подошвами домашних туфель хрустели хрупкие черепки, Лисбет ворчала на себя, для проформы ― на Штефана. Затем он покорно сгребал побитые игрушки в совок и, целуя Лис в висок, клятвенно заверял, что смеется вовсе не над ее недальновидностью. Сотни подобных мелочей остаются без рациональных объяснений. Она дергает, отрывает нитку и сует ее в карман, к браслету, чтобы не сорить на недавно уложенном паркете.
Лисбет поднимается на ноги, подходит чуть ближе и мягко касается ладонью его здорового плеча. «Прости» так и не срывается с губ. Лис утыкается взглядом в его ключицу и понимает, что извиняться ей не за что: она и правда его любила.
Кажется, даже еще вчера.
― Мне стоит найти квартиру, ―
(чтобы избавиться от остаточного надуманного;
чтобы избавить Штефана от общими усилиями выстроенных иллюзий;
чтобы разобраться с тем, к чему она не обращалась почти шесть лет;
чтобы научиться существовать в гармонии с новыми ― забытыми ― чувствами.)
ее ведь теперь ничего не держит?

+1

6

[AVA]http://funkyimg.com/i/23x8p.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/23x8o.png[/SGN][NIC]Stephen Riordan[/NIC]
Не хочешь всю жизнь прожить с медным привкусом разочарования в горле, машинально царапая шею, как будто до фантомного ощущения можно добраться — не строй никаких планов. Штефан забывает о существовании какого-либо "завтра" и получает взамен неизбежного разочарования потаенный страх; ему кажется, что Лисбет исчезнет, стоит оставить ее одну хоть на несколько часов.
Практика, впрочем, показывает — Лисбет и в его присутствии умудряется начисто пропасть. Недостаточно идти, не оборачиваясь, чтобы увести ее за собой и однажды получить в свое полное распоряжение, настоящую. Может быть, он все-таки сделал что-то неправильно? Иерусалим перебирает последние принятые решения, оценивая, как те повлияли на Лис, но бросает это занятие, когда она дотрагивается до его плеча. Странный, почти утешительный жест, каким принято отделываться от заведомо обреченных; им все равно больше нечем помочь.

— У тебя нет денег, — подмечает Штефан и обхватывает двумя пальцами ее запястье; заставляет отвести руку.
Не хочешь ощущать боль — перестань придавать значение своему внутричерепному. О степенях эмоциональной инвалидности он может написать книгу, что-нибудь вроде "я и моя чувственная депривация". Рваные края срастаются в целое, уродливые шрамы прячутся под черной краской и тонкой тканью; наспех собранный человечек поет, танцует и улыбается. Иных опций в компактном франкенштейне не предусмотрено ввиду их нецелесообразности.

— Я заберу вещи через пару дней, — практичность во главе угла; он заставляет себя думать о первоочередном. Нужно найти гостиницу и квартиру. Самое необходимое спокойно умещается в небольшой спортивной сумке, торопиться некуда. Может быть, ему стоит вернуться в Химеру, в апартаментах на четвертом этаже все равно не появятся новые жильцы: договор был подписан на полгода, комнаты оплачены вплоть до середины мая. Иерусалим замыкается на этих мыслях; схлопывается, как устричная раковина; невольным, заученным жестом перекрещивает руки на груди и ухмыляется — левым уголком губ.
Принцип анестезии — это всегда выбор. Он предпочитает отключиться; затолкать любое беспокоящее поглубже, запечатать и побыстрее забыть. Попытки разобраться в себе стоили ему предыдущей жены. Возможно, что и обеих жен. Теперь, когда в реальности нет ничего, что стоило бы затраченных усилий, Штефан перестает беспокоиться о необходимости разделять ее с иллюзиями. Мари, так или иначе, к нему вернется. Она всегда возвращается.

+1

7

[AVA]http://s7.uploads.ru/gcUbH.png[/AVA][NIC]Lisbeth Frost[/NIC]
В Норвегии холодно, пахнет морем, и песок неизменно просачивается сквозь ткань стоптанных конверсов. Останься Лисбет там, все было бы иначе. Она бы ходила по воскресеньям на небольшой, но людный рынок, покупала бы свежие овощи, ароматный, еще теплый хлеб и, возможно, живые цветы ― в простецкой обертке из коричневой бумаги, чтобы не помялись по пути домой. Пачкала бы масляными красками старую растянутую футболку, руки по локоть и даже лицо ― получались бы замечательные пейзажи. А затем вышла бы замуж, переехала в аккуратный домик с покатой крышей, белыми окнами и крошечными туями перед крыльцом. У Лисбет бы были дети и совершенно точно они бы не прятались под кроватью в обнимку с плюшевыми игрушками и не глядели бы на мать с перманентной тревогой, опасаясь в любой момент быть наказанными за мелкую провинность.
От неловкости она заламывает пальцы, уставившись в пол. Вероятно, ей стоит поблагодарить Штефана за то, что он каким-то никому из них неведомым способом вернул ей давно утерянную возможность. Она ведь может покупать тюльпаны, только что испеченные булки с тмином и, наверное, даже завести семью, пусть и не в Норвегии. Может, надо благодарить и не Штефана вовсе. Лисбет все еще не понимает вегетарианцев, но они, как выяснилось, понимают ее.
Круг замкнулся. И за его пределами остается то, что остается от Штефана, ― изодранные в клочья лохмотья, стабильно заклеиваемые скотчем, чтобы не рассыпались окончательно. Лисбет, к сожалению, все так же не умеет сочувствовать окружающим. Штефан, однако, отчего-то перестает причисляться к безликому списку персонажей, которые ее абсолютно не занимают.
― Что ты будешь делать дальше? ― вопреки своей категоричной позиции, стойко сохранявшейся еще пару месяцев назад, ей теперь действительно интересно.
Тактильный контакт порой красноречивей любого проникновенного слова. Правая рука теряет статус символа, утрачивает семиотические функции, становится попросту искалеченной конечностью, стоит вложить ее в мягкую ладонь. Лисбет дотрагивается до стертого от продолжительной носки кольца на мизинце Штефана, перекрывая тусклый блик.
― Отдашь мне его? ― тихо спрашивает она. Кольцо ей впору. Она обязательно будет его носить; может, не так, как положено, но точно будет.
Избавляться от прошлого надо избирательно.
Этому учит ее кленовый сироп на потрепанной плюшевой игрушке.
Лисбет будет скучать. Уже скучает. И ей жизненно необходимо уберечь хотя бы что-то.

Отредактировано Léana Rautenberg (2015-10-17 18:39:02)

+1

8

[AVA]http://funkyimg.com/i/23x8p.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/23x8o.png[/SGN][NIC]Stephen Riordan[/NIC]
Над ответом Штефан не задумывается ни на секунду, только безразлично пожимает плечами. Будущее — не его привилегия; долгосрочные планы пусть остаются кому-нибудь другому, кому хватает оптимизма, чтобы надеяться на их полное или частичное претворение в жизнь. Может быть, через месяц в его доме появится новая женщина. А через два он снова останется один. Это, на самом деле, не слишком важно, потому что в любой момент времени у него есть собственное прошлое, и уж оно — неизменная константа.
Когда-то Мари клялась, что они будут вместе — всегда. Анализируя недели, проведенные с не-Лисбет, он может уверенно предположить, что клятву она по-прежнему держит. Рано или поздно ей придется вернуться. В чужом теле, или обыкновенной галлюцинацией, или ускользающими снами, причудливо составленными из обрывков настоящих воспоминаний — не имеет значения.

Лисбет — другая. Долг Иерусалима закрыт: то, что случилось пять лет назад, больше не помешает жить ни ей, ни ему. По крайней мере, ему хочется так думать, а в самоубеждении Штефан не знает себе равных.

Может быть, он действительно вернется в Химеру.
Может быть, и нет.

— Извини, — он стискивает пальцы в кулак, словно боится, что Лисбет попытается отобрать кольцо, ей не принадлежащее. Штефан не испытывает какой-либо потребности ее обижать, хотя знает, что может это сделать и даже испытает огромное облегчение. Апатия позволяет жить, растягивая дни в единообразное нечто; если пробудить в себе ненависть, он вновь начнет получать от этой жизни удовольствие.
Достаточно лишь выбрать Лис — в качестве мысленного источника всех проблем. Простое и элегантное решение.

Он уходит, ничего больше не сказав.
У Лисбет обязательно будут тюльпаны — и живые, в вазе, и те, что она сама когда-нибудь нарисует масляной краской. Воспоминания ей не нужны.

+1


Вы здесь » Pint of Guinness » Завершенные эпизоды » «Смерть придет, у нее будут твои глаза»


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC